Чем различаются нравственность и человеческое сочувствие, могут ли добро и зло быть объективными без Бога.

Нравственность и сочувствие — не одно и то же

Как-то я прочитал атеистический демотиватор: «Разве для того, чтобы отличать добро от зла, нужна религия? Разве не хватит обычной человеческой эмпатии?» В той или иной форме я вижу этот довод довольно часто, и его стоит рассмотреть.

Эмпатия — это в данном случае просто наукообразное название сочувствия. Нормальные люди склонны сопереживать бедам ближних, приходить к ним на помощь или хотя бы воздерживаться от нанесения вреда, в общем, говоря религиозным языком, проявлять любовь к ближнему. Разве этого простого человеческого переживания недостаточно?

Что же, тут есть, по крайней мере, три проблемы. Относительно меньшая состоит в том, что сочувствие и нравственность — не одно и то же. Сочувствие — это про то, что вы переживаете (или не переживаете). Нравственность — это про то, что вы должны, совершенно независимо от ваших переживаний.

Я, например, обязан воздерживаться от кражи, совершенно независимо от того, вызывает у меня собственник сочувствие или нет. Может быть, он — распущенный барчук, который привык швыряться деньгами, и вообще в высшей степени отвратный тип, который не вызывает у меня ничего, кроме неприязни и раздражения. Но мне нельзя вытащить у него бумажник — вот нельзя, и все, совершенно независимо от того, какие чувства он у меня вызывает.

Государство, как огромный безличный механизм, вообще неспособно вызывать эмпатию — но и у государства красть нельзя.

Хуже того, наша эмпатия носит высоко избирательный характер. Это неизбежно — мы не можем реагировать на горести всех людей одинаково, особенно когда интернет и социальные сети обрушивают на нас потоки людских бедствий.

Мы охотно сочувствуем людям, на место которых мы легко можем себя поставить, тем, в ком мы видим «одних из нас», но несчастья чужаков трогают нас гораздо меньше. Во время сетевых споров о политике можно видеть, как жертвы преступлений противной стороны вызывают самую бурную эмпатию — в то время как жертвы преступлений друзей и союзников остаются незамеченными. Более того, эмпатия активно используется для разогрева ненависти и агрессии, которая превращается из чего-то неодобряемого в хорошее и даже священное — ведь убивать врагов надо из глубокого и искреннего сочувствия к их жертвам.

Эмпатия к «своим» вообще один из мощных катализаторов ненависти к чужакам. «В бой, в бой за народ свой!» — как кричали балканские националисты во время последней резни в этом регионе. Эмпатия может, напротив, полностью отключить вашу способность отличать добро от зла.

Надо отметить и то, что эмпатия вторична по отношению к нашим действиям. У Льва Толстого в рассказе «После бала» есть такая фраза: «Николай I очень много зла сделал полякам, поэтому ему надо было быть уверенным, что все поляки — негодяи». Когда мы поступаем с кем-то несправедливо, мы склонны испытывать к нему злобные чувства — ведь нам надо быть уверенными, что мы правы. Когда, напротив, мы поступаем с другими справедливо и человеколюбиво, мы склонны испытывать к ним сочувствие. Не воля следует за эмоциями, а наоборот, эмоции за волей.

Это, конечно, не значит, что эмпатия — это плохо. Эмпатия может помогать нам поступать нравственно, давать эмоциональную подпитку морально правильным решениям. Но ее недостаточно. Она может укрепить вас в желании соблюсти заповедь «не укради», потому что вы можете поставить себя на место жертвы кражи. Но перед этим у вас должно быть достаточно доброй воли по отношению к этому человеку — и по отношению к заповеди.

Люди думают очень по-разному

Вторая — и более существенная — проблема с этим тезисом состоит в предположении, которое он делает по умолчанию. Он исходит из того, что, во-первых, добро и зло существуют и, во-вторых, человек может и должен их различать.

Но во вселенной без Бога никакого объективного добра и зла, как и никакой объективной обязанности их различать, не существует. Как сказал известный атеист Ричард Докинз, «во вселенной нет ни добра, ни зла, ни цели, ни замысла, ничего, кроме слепого и безжалостного безразличия». В мире без Бога все наши моральные убеждения — просто результат социобиологической эволюции.

В этой картине мира совесть — это, как метко заметил великий немецкий мыслитель Фридрих Ницше, «голос стада», это не моральный компас, указывающий, хотя бы и несовершенно, на истинный моральный полюс, а просто вбитые нам в голову социумом требования. Никакого «истинного морального полюса» в мире без Бога не существует.

Да, вас мама и папа учили не воровать. А индусу с детства вбили в голову, что нельзя есть говядину. А еще кому-то внушили, что если на девушку пало подозрение в блуде, ее родственники-мужчины должны ее убить, чтобы снять позор с семьи.

Если вам кажутся дурацкими или возмутительными требования других социумов, то какие у вас основания всерьез принимать требования вашего?

Ведь во вселенной без Бога вообще невозможно поставить вопрос «кто прав», потому что в ней нет никаких моральных судей, кроме людей, а люди думают очень по-разному.

А эмпатия в такой картине мира никакого добра и зла не различает — потому что и различать нечего.

Что желают сказать американские атеисты

Третья проблема связана с тем переживанием, которое, не для всех очевидно, но стоит за этим демотиватором. Дело в том, что он переводной — наши атеисты охотно переводят с английского, а американские атеисты сталкиваются с одной специфической проблемой. Им не доверяют и подозревают в личной аморальности.

Как правило, безосновательно — типичный американский атеист — это богатый, образованный, прекрасно социально адаптированный белый мужчина — на что уже обратили внимание адепты политкорректности, потребовав продвигать на лидирующие позиции в атеистическом движении больше представителей меньшинств.

Но, так или иначе, это обычно благополучный законопослушный гражданин, который кошельков не ворует.

Американские атеисты желают подчеркнуть, что они и без веры в Бога могут быть добрыми гражданами и хорошими соседями. И это правда — и у нас в стране это не нужно и подчеркивать.

Конечно, атеист может быть нравственным, одобряемым человеком по меркам своего социума. Но это возвращает нас к вопросу — есть ли еще какая-то правота, кроме правоты общества?

Кто тут прав?

Советский чекист, ради светлого будущего расстреливающий контру и шпионов, или японский камикадзе, отправляющийся в самоубийственный вылет ради Японии и императора, могут вызывать у своих товарищей искреннее одобрение и восхищение. Но из-за пределов их сообществ их вряд ли одобрят.

Или возьмем современный пример — известный мыслитель Питер Сингер считает, что младенцев (в том числе здоровых) можно убивать, потому что у них еще отсутствует автономность, рациональность и самосознание. При этом сторонники Сингера считают его человеком чрезвычайно большой эмпатии — он строгий вегетарианец и борец за права животных, глубоко удрученный жестокими условиями содержания на свинофермах.

Многие другие (включая атеистов) не разделяют его мнения. Кто тут прав? Это не только вопрос, на который в атеистической вселенной нельзя ответить — его нельзя даже поставить.

Осмысленный разговор о добре и зле, и о том, как мы опознаем добро и зло — при помощи эмпатии или как-то иначе, эмпатии в сочетании с чем-то еще — возможен только после того, как мы признаем, что во вселенной есть и добро, и зло, и цель, и замысел, что она каким-то образом небезразлична к нашему поведению.

А это будет означать недвусмысленно религиозную точку зрения — и нам останется только задуматься над тем, как надмирное добро проявило Себя в нашем мире.

Сергей Худиев

Как-то я прочитал атеистический демотиватор: «Разве для того, чтобы отличать добро от зла, нужна религия? Разве не хватит обычной человеческой эмпатии?» В той или иной форме я вижу этот довод довольно часто, и его стоит рассмотреть.

Эмпатия - это в данном случае просто наукообразное название сочувствия. Нормальные люди склонны сопереживать бедам ближних, приходить к ним на помощь или хотя бы воздерживаться от нанесения вреда, в общем, говоря религиозным языком, проявлять любовь к ближнему. Разве этого простого человеческого переживания недостаточно?

Что же, тут есть, по крайней мере, три проблемы. Относительно меньшая состоит в том, что сочувствие и нравственность - не одно и то же. Сочувствие - это про то, что вы переживаете (или не переживаете). Нравственность - это про то, что вы должны, совершенно независимо от ваших переживаний.

Я, например, обязан воздерживаться от кражи, совершенно независимо от того, вызывает у меня собственник сочувствие или нет. Может быть, он - распущенный барчук, который привык швыряться деньгами, и вообще в высшей степени отвратный тип, который не вызывает у меня ничего, кроме неприязни и раздражения. Но мне нельзя вытащить у него бумажник - вот нельзя, и все, совершенно независимо от того, какие чувства он у меня вызывает.

Государство, как огромный безличный механизм, вообще неспособно вызывать эмпатию - но и у государства красть нельзя.

Хуже того, наша эмпатия носит высоко избирательный характер. Это неизбежно - мы не можем реагировать на горести всех людей одинаково, особенно когда интернет и социальные сети обрушивают на нас потоки людских бедствий.

Мы охотно сочувствуем людям, на место которых мы легко можем себя поставить, тем, в ком мы видим «одних из нас», но несчастья чужаков трогают нас гораздо меньше. Во время сетевых споров о политике можно видеть, как жертвы преступлений противной стороны вызывают самую бурную эмпатию - в то время как жертвы преступлений друзей и союзников остаются незамеченными. Более того, эмпатия активно используется для разогрева ненависти и агрессии, которая превращается из чего-то неодобряемого в хорошее и даже священное - ведь убивать врагов надо из глубокого и искреннего сочувствия к их жертвам.

Эмпатия к «своим» вообще один из мощных катализаторов ненависти к чужакам. «В бой, в бой за народ свой!» - как кричали балканские националисты во время последней резни в этом регионе. Эмпатия может, напротив, полностью отключить вашу способность отличать добро от зла.

Надо отметить и то, что эмпатия вторична по отношению к нашим действиям. У Льва Толстого в рассказе «После бала» есть такая фраза: «Николай I очень много зла сделал полякам, поэтому ему надо было быть уверенным, что все поляки - негодяи». Когда мы поступаем с кем-то несправедливо, мы склонны испытывать к нему злобные чувства - ведь нам надо быть уверенными, что мы правы. Когда, напротив, мы поступаем с другими справедливо и человеколюбиво, мы склонны испытывать к ним сочувствие. Не воля следует за эмоциями, а наоборот, эмоции за волей.

Это, конечно, не значит, что эмпатия - это плохо. Эмпатия может помогать нам поступать нравственно, давать эмоциональную подпитку морально правильным решениям. Но ее недостаточно. Она может укрепить вас в желании соблюсти заповедь «не укради», потому что вы можете поставить себя на место жертвы кражи. Но перед этим у вас должно быть достаточно доброй воли по отношению к этому человеку - и по отношению к заповеди.

Люди думают очень по-разному

Вторая - и более существенная - проблема с этим тезисом состоит в предположении, которое он делает по умолчанию. Он исходит из того, что, во-первых, добро и зло существуют и, во-вторых, человек может и должен их различать.

Но во вселенной без Бога никакого объективного добра и зла, как и никакой объективной обязанности их различать, не существует. Как сказал известный атеист Ричард Докинз, «во вселенной нет ни добра, ни зла, ни цели, ни замысла, ничего, кроме слепого и безжалостного безразличия». В мире без Бога все наши моральные убеждения - просто результат социобиологической эволюции.

В этой картине мира совесть - это, как метко заметил великий немецкий мыслитель Фридрих Ницше, «голос стада», это не моральный компас, указывающий, хотя бы и несовершенно, на истинный моральный полюс, а просто вбитые нам в голову социумом требования. Никакого «истинного морального полюса» в мире без Бога не существует.

Да, вас мама и папа учили не воровать. А индусу с детства вбили в голову, что нельзя есть говядину. А еще кому-то внушили, что если на девушку пало подозрение в блуде, ее родственники-мужчины должны ее убить, чтобы снять позор с семьи.

Если вам кажутся дурацкими или возмутительными требования других социумов, то какие у вас основания всерьез принимать требования вашего?

Ведь во вселенной без Бога вообще невозможно поставить вопрос «кто прав», потому что в ней нет никаких моральных судей, кроме людей, а люди думают очень по-разному.

А эмпатия в такой картине мира никакого добра и зла не различает - потому что и различать нечего.

Что желают сказать американские атеисты

Третья проблема связана с тем переживанием, которое, не для всех очевидно, но стоит за этим демотиватором. Дело в том, что он переводной - наши атеисты охотно переводят с английского, а американские атеисты сталкиваются с одной специфической проблемой. Им не доверяют и подозревают в личной аморальности.

Как правило, безосновательно - типичный американский атеист - это богатый, образованный, прекрасно социально адаптированный белый мужчина - на что уже обратили внимание адепты политкорректности, потребовав продвигать на лидирующие позиции в атеистическом движении больше представителей меньшинств.

Но, так или иначе, это обычно благополучный законопослушный гражданин, который кошельков не ворует.

Американские атеисты желают подчеркнуть, что они и без веры в Бога могут быть добрыми гражданами и хорошими соседями. И это правда - и у нас в стране это не нужно и подчеркивать.

Конечно, атеист может быть нравственным, одобряемым человеком по меркам своего социума. Но это возвращает нас к вопросу - есть ли еще какая-то правота, кроме правоты общества?

Кто тут прав?

Советский чекист, ради светлого будущего расстреливающий контру и шпионов, или японский камикадзе, отправляющийся в самоубийственный вылет ради Японии и императора, могут вызывать у своих товарищей искреннее одобрение и восхищение. Но из-за пределов их сообществ их вряд ли одобрят.

Или возьмем современный пример - известный мыслитель Питер Сингер считает, что младенцев (в том числе здоровых) можно убивать, потому что у них еще отсутствует автономность, рациональность и самосознание. При этом сторонники Сингера считают его человеком чрезвычайно большой эмпатии - он строгий вегетарианец и борец за права животных, глубоко удрученный жестокими условиями содержания на свинофермах.

Многие другие (включая атеистов) не разделяют его мнения. Кто тут прав? Это не только вопрос, на который в атеистической вселенной нельзя ответить - его нельзя даже поставить.

Фото: Ю.Костыгов / Expo.Pravoslavie.ru

Осмысленный разговор о добре и зле, и о том, как мы опознаем добро и зло - при помощи эмпатии или как-то иначе, эмпатии в сочетании с чем-то еще - возможен только после того, как мы признаем, что во вселенной есть и добро, и зло, и цель, и замысел, что она каким-то образом небезразлична к нашему поведению.

А это будет означать недвусмысленно религиозную точку зрения - и нам останется только задуматься над тем, как надмирное добро проявило Себя в нашем мире.

В 1999 г. из-под кисти русского художника Ильи Глазунова (родился в 1930 г.) вышла картина, на которой изображены лики Христа и Антихриста. Изображение на полотне символизирует добро и зло. О этом для - священник Андрей Ухтомский, кандидат богословия, преподаватель КДАиС.

И.Глазунов "Христос и Антихрист"

Два лика имеют небольшое отличие в выражении лица

Лик Христа - прямой, открытый и спокойный; лицо дьявола - напряженное и несколько озлобленное, его борода заостренная. Над ликом Спасителя изображен круглый нимб с вписанным в него крестом. Нимб, изображающийся над ликами Иисуса Христа, Богоматери и святых (в византийской традиции с нимбом изображали царствующую особу), символизирует святость, отрешенность от внешнего мира.

Над изображением дьявола виден ореол, подобие нимба, прикрытого нимбом Христа. В отличии от нимба Христа, в котором изображен Крест, изображение над дьяволом - перевернутая звезда, символ дьявола, на который более явно указывают расположенные в вершинах звезды три шестерки. «Здесь мудрость. Кто имеет ум, тот сочти число зверя, ибо это число человеческое; число его шестьсот шестьдесят шесть» (Апок. 13, 18).

Символизм картины - в изображении художником добра и зла в современном ракурсе

Сегодня человек едва различает добро и зло, и только мелкие детали показывают разницу, кроме того, производность, вторичность зла. Добро же имеет ту автономию в самом себе, которое не имеет зло, да и не может иметь. Зло - противление добру, от которого оно черпает свои силы и «творчество». Не создав ничего нового, а только дав иное направление добру, зло разрушает человека, создавая высшие ценности из всех благих побуждений человека.

Вспомним пословицу «Благими намерениями выстлана дорога в ад»

Эта пословица восходит к выражению английского богослова XVII в. Джорджу Герберту «Hell is full of good meaning and wishings» - «Ад полон добрыми намерениями и желаниями». Выражение означает, что добрых намерений значительно больше, чем добрых дел. Потому, что «желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Доброго, которого хочу, не делаю, а злое, которого не хочу, делаю. Если же делаю то, чего не хочу, уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Итак, я нахожу закон, что, когда хочу делать доброе, прилежит мне злое» (Рим. 7, 18–21).

За тысячелетия зло убедило человека в своей правоте

«Будете как боги, знающие добро и зло» (Быт. 3, 5) - искушает сатана Еву. История показывает, что за тысячелетия человек не усовершенствовался в различении добра и зла, о чем символически свидетельствует картина Ильи Глазунова. Глядя на нее, мы замечаем, что надо приложить усилие, чтобы найти различия. Картина - символ нашей эпохи, в которой утеряно понятие греха, добра и зла. Посмотрев на холст, задумаемся над этими словами.

14 апреля 2013 года, в неделю 4-ю Великого поста, преподобного Иоанна Лествичника, Святейший Патриарх Московский и всея Руси Кирилл совершил Литургию в Богородице-Рождественском монастыре в Москве. По окончании богослужения Святейший Владыка обратился к верующим с проповедью.

Ваши Высокопреосвященства и Преосвященства! Всечестная матушка Викторина! Дорогие отцы, братия и сестры!

Всех вас сердечно приветствую и поздравляю с четвертым воскресеньем Великого поста, посвященным памяти святого преподобного Иоанна Лествичника. Радуюсь, что в этот день мы совершили Божественную литургию в Богородице-Рождественском ставропигиальном монастыре города Москвы, и во время этой Литургии две хиротонии — во епископа и во иерея.

Евангельское чтение, которое надлежит прочитывать за Литургией в четвертое воскресенье Великого поста, содержит в себе повествование об исцелении бесноватого (Мк. 9:17-31). С одной стороны, повествование радостное, потому что все заканчивается исцелением. Но, с другой стороны, повествование драматическое — о том, как отец, несчастный отец, убитый горем, ибо его сын страдал страшной болезнью — одержимостью злым духом, — пришел к Спасителю с просьбой об исцелении.

Из Евангелия известно, что сперва он обращался с этой просьбой к ученикам, потому что в то время Спасителя среди них не было. Он был на Фаворе вместе с Петром, Иаковом и Иоанном, а все остальные оставались внизу. И вот к ним подошел некий житель Галилеи с просьбой исцелить своего сына, который страдал тяжкой болезнью. Дух злобы бросал его, он бился о камни и телом, и головой, он терял сознание, он кричал, он действительно бесновался, он был, выражаясь нашим современным языком, человеком, неспособным к жизни в социуме, к общению с другими. Конечно, сердце отца обливалось кровью, и он обратился к ученикам — к тем самым, кому Господь, направляя на проповедь, дал власть изгонять бесов (см. Мф. 10:8). Но ученики не смогли изгнать беса, и тогда, как к последней надежде, отец обращается к Господу и Спасителю, когда Тот сошел с Фавора, и говорит Ему: «Ученики Твои не смогли сделать этого — прошу Тебя, исцели сына моего». И Господь выдвигает только одно условие — поверить, что Он может это сделать. Когда несчастный отец говорит: «Верю, Господи, помоги моему неверию», — значит, это неверие в какой-то степени еще оставалось в тайниках души. Наверное, трудно было представить отцу, что его сын исцелится во мгновение ока. Но он просит Господа, чтобы Тот помог ему преодолеть неверие, и тогда Господь исцеляет несчастного.

Оставшись наедине с апостолами и отвечая на вопрос, почему же они не смогли исцелить бесноватого, Господь не укоряет их в том, что и они не имели достаточно веры. А ведь апостолы получили власть изгонять бесов! Наверное, столкнувшись лицом к лицу с бесноватым юношей, они испугались злой силы, которая так тотально господствовала над личностью, над природой несчастного, и где-то в глубине души подумали: «Ну как мы можем это исцелить?» Может быть, и сказали что-то, а ничего не получилось. Поэтому Господь и говорит, обращаясь к ученикам: «Род же сей, — то есть диавольский род, — изгоняется только молитвой и постом». Наверное, из-за этих слов мы и читаем это Евангелие в четвертое воскресенье поста.

Что же такое беснование? В той крайней форме, которая представлена в Евангельском повествовании, — это, конечно, полное, безграничное господство темной силы над духовной и физической природой человека. И мысли, и чувства, и движения — все в руках этой силы, которая, по природе своей не имея способности принести пользу, приносит не просто вред, но ввергает жизнь в полный кошмар. Собственно говоря, это уже не человеческая жизнь. В ней нет ничего человеческого, а только боль, страдание, скорбь, гнев, потому что над человеком господствует злой дух. Конечно, это крайняя форма беснования, но сила зла действительно способна оказывать реальное влияние на людей.

Всякий раз, когда мы, поддаваясь искушениям, сознательно совершаем грех, мы становимся в какой-то степени бесноватыми. Часть нашей воли, нашего разума и наших чувств оккупируются злой силой настолько, что даже наши религиозные убеждения, наша вера, наша знание Священного Писания не удерживают нас от совершения греха — грех господствует над нами.

К счастью, очень часто после этого приходит раскаяние. Человек раскаивается пред Господом в своих мыслях и поступках, и даже в самый момент совершения греха в глубине души сознает, что поступает по диавольской воле, что нарушает волю Божию. Поэтому временные беснования наши, — а каждый проходил и проходит через то, о чем сейчас идет речь, — сменяются присутствием благодати Божией, которая подается нам через наше раскаяние, через осознание наших грехов, через принятие Святых Христовых Таин.

Но временное беснование может расширять свое пространство в душе человека. Если совершаем грех один раз, затем второй, третий, пятый, десятый, если привыкаем к греху, если находим какие-то объяснения, в том числе псевдобогословские, своим падениям и своим грехам, то пространство беснования в нашей душе расширяется. А если человек переступает некую черту, когда зла в его сердце становится больше, чем добра, то он уже бесноватый, над ним господствует сила зла. Этой чертой является потеря способности отличать добро от зла, а грех — от правды Божией. Когда это происходит в жизни отдельного человека, значит, чаша весов склонилась в сторону зла, перешла через некий баланс. И, если не произойдет чудо Божие, эта чаша весов с ускорением устремляется вниз, в бездну, и человек становится добычей темной силы, — тогда уже мало что может его спасти.

Итак, должна быть способность отличать добро от зла. А как эта способность реализуется в нашей жизни? Посредством голоса нашей совести. Но ведь нередко бывает так, что мы усыпляем нашу совесть — нашими эмоциями, нашим созданием некоего образа врага в лице ближнего, нашим оправданием неправды. Успокаивая и убеждая себя в правоте действий, мы смешиваем понятия добра и зла. Если вовремя не остановиться, не осознать, не раскаяться, не взмолиться о пощаде к Богу, не принять Святых Христовых Таин, то это падение может быть необратимым.

Но все то, что справедливо в отношении человека, справедливо и в отношении человеческого общества. И переживаемая нами эпоха отличается от всех предыдущих тем, что смешение добра и зла, полное забвение, игнорирование, отрицание Божиего закона — на уровне мировоззрения, убеждений и действий каждого человека, — становятся сегодня не просто возможными, но нередко и оправдываемыми, в том числе законодательно, как это мы видим в целом ряде стран мира, когда грех, испепеленный огнем и серой над градами Содомом и Гоморрой, ныне провозглашается правом людей и, более того, защищается законом.

Если человек теряет способность отличать добро от зла, если голос его совести спит, если он постоянно оправдывает совершение греха, он становится не просто отчасти бесноватым — он становится жертвой темной силы. Иногда это действительно приводит к страшным проявлениям, таким, как припадки, когда только опытный психиатр может отличить физическую болезнь головного мозга и нервной системы от воздействия темной силы. А иногда это воздействие темной силы и порабощение ею человека не сопровождается никаким буйством и никаким помешательством: человек может быть умным, привлекательным, веселым, остроумным, внешне симпатичным и преуспевающим — и одновременно бесноватым.

Сегодня мы празднуем память святого преподобного Иоанна Лествичника, который, написав «Лествицу», дал всем нам некие уроки — в том числе преодоления нашей частичной бесноватости. Он учит нас тому, как нужно преодолевать наши пороки, которые являются проявлением греховного, то есть диавольского начала в человеке. Это великая мудрость вошла в традицию нашей Церкви, и многие люди — как иноки, так и миряне — спасаются, вчитываясь в замечательные слова Синайского игумена.

Но ведь это не только слова. И сам Иоанн Лествичник, и братия его, и неисчислимое количество иноков и инокинь и народа Божиего эти слова осуществляли в своей жизни. Сегодня мы отмечаем 100-летие со дня преставления преподобного Варсонофия Оптинского, великого старца, отделенного от нас тремя поколениями наших предшественников. Он так близок к нам, память его так жива в нашем благочестивом народе, особенно в Оптиной пустыни. Изгнав всякое беснование из плоти и души своей, этот преподобный угодник реально воплотил в своей жизни то, чему учил преподобный Иоанн Лествичник. А когда человек освобождается от тяготения злой силы, он чувствует радость Божиего присутствия, потому что, чем меньше зла, тем больше добра в сердце, а вместе с добром — радости, мира душевного, того, что мы называем простым словом «счастье».

Пусть сегодняшний воскресный день, чтение Евангельское, воспоминание об аскетических трудах святого преподобного Иоанна Лествичника и о подвигах преподобного Варсонофия Оптинского всех нас укрепят в невидимой брани, которая совершается в человеческом сердце. Аминь.